lampampushka

Матушке предложили быть ди-джеем на радио – в инетовском пространстве, которое распространяется и в обычных, радийных частотах. Рада: у нее появилось новое увлечение - у  нее появился новый смысл существования. И глаза горят теперь - по-другому.

Увлекаюсь характерами. Скоро буду знакомить Вас с  магнетической Бухгалтершей и необъятной – Tvoy_Malish.


Зима.

Не надо приходить на пепелища,
Не нужно ездить в прошлое, как я,
Искать в пустой золе, как кошки ищут,
Напрасный след сгоревшего жилья.

Не надобно желать свиданья с теми,
Кого любили мы давным-давно,
Живое ощущение потери
Из этих встреч нам вынести дано.

Их час прошёл. Они уже подобны
Волшебнику, утратившему власть,
Их проклинать смешно и неудобно,
Бессмысленно им вслед поклоны класть.

Не нужно приходить на пепелища
И так стоять, как я сейчас стою.
Над пустырём холодный ветер свищет
И пыль метёт на голову мою. 

Снегова.
***
Ну конечно не нужно. Чтобы не становиться той самой пылью.
 

Рената Литвинова – это же сама Любовь! Безусловно : она улыбка Бога – в контексте Красоты.

Наконец-то получив ориентиры к Танечке, я, с охапкой подмосковных роз спешила на Кузьминское кладбище. От шумной остановки, залитой Солнцем, нужно идти по асфальтовой тропинке, тонущей в тени деревьев. Впервые в своей жизни я иду на кладбище с  тем, чтобы навестить – хоронить – хоронила. Прямыми шагами я спешу скорее найти Таню и сложить живые цветы. Арка с пожеланием мягкости усопшим и громогласная череда памятников и фигур. По схеме ищу 69 квадрат и уже теряюсь – со своим топографическим кретинизмом. Деревянные, ажурные лавочки по линии аллеи нагреваются. Умиротворенно. Понимаю ,что идти нужно вглубь прямой дороги, под тот самый навес деревьев. Так, уже пора заходить  в самую гущу этой бесчисленности рядов. От нескончаемого круговорота   имен и дат начинает кружиться голова, вдоль перекрестков подкашиваются ноги. Какой ужас – лежать под этими высокими деревьями, безмолвно шелестящими, в холоде земли, окруженным узостью оград и прямоугольностью форм. Я ни за что не хочу так. От гулкой тишины мутнеет сознание, но нужно идти. 69 квадрат. Нужен  предпоследний ряд, середина. Цветы начинают вянуть в моей руке. Пытаюсь сообразить, что именно есть ряд – вдоль или поперек?! Этот квадрат я обходила и вдоль и поперек несколько раз, практически  выучила всех обитателей и собрала все паутины, растянувшиеся между оградами. Ее нигде нет, ну неужели я ее не найду?. «Оксана, я не могу ее найти – практически плачу, - какой именно ряд – предпоследний?!»  «От входа, памятника нет, по фото узнаешь – она низко там. Сысоева»… Перед очередной попыткой  мне нужно придти в себя. Присела на лавочку у чьей-то могилы и, закурив, осматривалась:  много заброшенных могил и заржавевших крестов. К ним никто уже не приходит. Или умерли, или забыли. Страшно – поколения сменяются и наши могилы теряются в земле и в памяти людей. Когда-то потом их заново ровняют и хоронят уже других. 3 женщины, посещающие кого-то на 70 квадрате, уже в 10-й раз видящие меня, кружащую среди рядов, жалеют меня и вместе со мной пытаются разобраться в диагоналях и параллелях. Уже окончательно отчаявшись, я в последний раз обхожу весь квадрат по всем тропкам и, действительно, в предпоследнем ряду - глаз падает прямо на Таню. Я вижу ее глаза. Слезы сами покатились по бледным щекам «Нашла. Я нашла тебя ,Таня». Отковыривая проволоку с дверцы – поражаюсь скромностью места: какая-та маленькая кучка земли, окруженная мрамором, справа возглавленная надписью черным по белому, сплошь усаженная искусственными цветами среди которых тонет ее изумительное фото. «Привет, Танечка, - присаживаюсь на корточки, чтобы прямо в ее глаза смотреть. – Вот я тебя и нашла. Я принесла тебе цветы. – укладываю их под фотографию, - Когда-то мне их приносила ты. Все меняется. Я тогда и подумать не могла, что будет этот день – ты и я – здесь.». Минут 10 молча курю и безотрывно смотрю на нее – застывшую в кадре. Вороны хозяйничают, деревья шумят, поднимаю голову – обрывки неба. И эта внимательная тишина. На кладбище время останавливается. Без-условно. « Мне тебя очень не хватает. Вот так, по-глупому – не хватает именно после того, как тебя не стало.А у вас здесь так тихо. – начинаю оттирать от грязи ее мини-памятник и табличку – за оградой, для ориентира которая. Долго натираю фото, которое есть ни что иное, как бумага и слияние красок  в форму, но в которой так много живого: ее извечно-потерянный взгляд, милая,  и в то же время виноватая улыбка. И вот сижу я и разговариваю с фотокарточкой: «Перечитывала твои письма и умирала. В твоем почерке часть тебя. Вдыхала и курила. Когда мне совсем невыносимо становится, или злость меня поражает – я вспоминаю тебя. Я учусь быть доброй и самоотверженной, Таня. Ведь в Любви так важна самоотверженность.Хотя, кому она, черт возьми нужна?!»  Вечер опускается на 69 квадрат, начинает холодать, выкурено 7 сигарет – подряд. «Ну ,я пойду, Таня. – присаживаюсь и прикасаюсь к земле, укутавшую тебя. – Я будто прикоснулась к тебе. Ведь ты – здесь. На само деле здесь. Сейчас, совсем рядом со мной. – целую розы, указательным - по волосам на фото – Я еще приду, Танечка, и принесу тебе еще больше цветов. Я тебя Люблю.».

А обратно все так же  светило Солнце. И для живых и для мертвых.

На сайте многоуважаемой  Лии Киргетовой, в разделе рецензий, среди прочих,  размещена и моя, крохотная.

Чертовски приятно!.

Танечка, этот огромный  и пестрый город, сталкивая меня лбом с теми, кому мне давно следовало посмотреть в глаза – все больше убеждает  в том, что все происходит совсем не просто так.  В этом городе по прежнему слишком много суеты и беспощадно мало искренности. Город расцветает и город страдает.

А в моем городке, куда ты приезжала – зеленеет и обустраивается парк. Теперь он шумит весельем, брызгает фонтанами и гордо называется «Парк отдыха». Я часто в нем бываю со своим Мальчишкой: именно там он впервые в своей жизни увидел пруд, именно там я знакомлю его со стройными и величественными лошадями.  Танечка, я бесконечно влюблена в Мальчишку: он пахнет молоком и первозданностью. Светленький, с карими (уже!) глазами и огромный. Таня, он искренне  радуется мне, когда я прихожу. Смешить его я не умею (бабушки – умеют), меня он Любит рассматривать,  даже сидя у меня на коленях, задрав  голову. И так  важно замирает в этот момент ,что мне становится неловко. Мои кольца и серьги вызывают у него интерес.Самое удивительное и драгоценное, Таня, что это маленькое существо, которое только начинает Жизнь – уже Любит меня. По-настоящему, вне причин. Просто так. И когда-то он вырастит совсем складным мужчиной,  мы будем с ним рьяно спорить или тихо секретничать – но он будет меня Любить – тем родственным движение крови, что никакими обстоятельствами не вытравить.

Танечка, а помнишь, как ты ехала за мной – следом, целой тайной. Я заходила домой, перекидывалась несколькими фразами с домочадцами, одевала собаку, а ты все это время ждала меня на улице. За окном был то ли мокрый Декабрь, то ли ветреный Январь.Я выходила и, как обычно шла вдоль трехэтажной, меркнувшей в томном свете  школы, а ты тихо шла поодаль, по моим следам. Тенью. Ангелом-Хринтелем. Я завидев тебя – громко злилась и ругалась на тебя, что холодно, а ты с другого конца Москвы преследуешь меня. Ты только улыбалась и ничего не отвечала. Для тебя все это было совсем не важно.Страшно, что память - изменяет когда-то .И картинки безвозвратно страются. Вот бы все помнить - всегда.

А Лиса? Иногда ты приезжала ко мне со своей Лисой. Прозвали ее так именно за хитрость. Она, больше моего зная  о твоих чувствах, пыталась меня соблазнить, а ты ругалась на нее. Ты не совсем доверяла ей, но жалела и постоянно пыталась оправдать : «У нее сейчас проблемы, она сама не знает, что делает», или, в ответ на нашу с ней переписку, говорила: «Лиса хочет как лучше».Это все твоя огромная доброта, Танечка. А теперь эта самая Лиса – единственная моя возможность узнать ,куда к тебе можно придти. Твои друзья мне так и не рассказали, где и когда тебя похоронят. Я очень нервничаю, Таня, ведь Лиса, известно – абсолютно не надежная. Но я же от нее не отстану, пока не узнаю.

Я давно уже съехала с того офиса, где я сидела у высокого окна на 4 этаже, в которые ты смотрела на меня часами. Если бываю на Пролетарке, обязательно в него заглядываю и Сердце тает. Теперь оно тусклое, почему-то. Там совсем пусто. Как и везде – без тебя.

Ты прочитала мое письмо, что я тебе положила – слева? Когда я встречусь с тобой под рукой Бога – я принесу тебе  еще много записок, и буду тебе их зачитывать, и еще буду добавлять. Выхино, где ты сторожила мои шаги,  там же дворик все с той же лавочкой, на которой мы сидели, Рязанский проспект, где ты меня встречала. Я. Все осталось, только  тебя нет. Ветер украл тебя и унес в далекую страну, где тебе совсем не больно.

Таня, взросление, как роковая опухоль – поражает меня. То самое взросление, когда большинство предметов воспринимаются уже под прямым углом, а не наискось, восхищая своей неправильностью. Такое взросление, когда твоя рука становится крепче и уже слишком смело рвет «фатальные»  связи в пользу ровного дыхания и самоуважения, когда ты находишь слова для ответа тем, кто несправедлив, когда ты признаешься не только себе в том, что ты не прав, но и тем, кого обидел, когда ты начинаешь оправдываться перед родителями за то, что в 12 лет ты ни разу не приехал к отцу в больницу, когда не они и тебе, а ты начинаешь объяснять им, что такое родные люди и достоинство. То самое взросление, когда твое утро начинается с напоминания себе же «А кто, если не я?!». Когда ты правильно оцениваешь себя и свои возможности: « Я могу, действительно могу дать то или иное – обществу или конкретному человеку», когда ты не ноешь, а идешь и завоевываешь. Взросление, где формируется четкость выбора – или да, или нет. Что-то среднее, мнительное –  уже не возбуждает. Таня, взросление – жестокая штука, но в большинстве своем – полезная.

Скорей бы уже придти к тебе с охапкой белоснежных цветов и прикоснуться к земле, что укутала все то, что от тебя осталось. Ты где-то рядом. Пока мы живы, мы можем к вам приходить. А когда и нас не станет – кто будет приносить вам живые, ароматные цветы?

Им всем больно, видишь ли, Таня. Все рассказывают мне о том, как в  их груди  щемит. Таня, Танечка! Они страдают и выказывают мне свои презрения. Но как же несправедливо все они не замечают за собой своих грехов! И даже когда ты, уже не стесняясь, прямо указываешь на их погрешности (было!) – они не видят, в упор не видят! Они живые. А что - я?

А имею ли я право тебе писать, Таня? Ведь, например, право Любить и говорить об этом – нужно еще заслужить. То же самое и относительно воспоминаний и писем: чтобы написать о том, как бесконечно мне тебя не хватает, я должна была что-то сделать для тебя, еще тогда, в часы твоего дыхания на этом свете. Я, быть может, права не заслужила, но я его выстрадаю – щемящей тоской в солнечном сплетении, удушьем горла, солеными слезами.

А что Вы там делаете? Оставляют ли вам память?. Говорят, что вам там абсолютно не больно и вы бесконечно улыбаетесь. Ты встретишь меня своей смущенной улыбкой, когда я буду идти тебе навстречу? Моя Ангел и многие другие  твердят, что мы обязательно еще встретимся. Что вы ждете нас, заранее зная все наши сроки. Вот когда мы встретимся, я уже никуда не уйду от тебя – буду вечно ходить за тобой по облакам.

Танечка, не сейчас. Мне ведь еще очень рано. И пусть Бог на меня не злится за то случайное «программирование на смерть» , как говорят Экстарсенсы. Я очень тоскую по тебе, Танечка. И мне очень хотелось бы сидеть под рукой Бога, но у меня здесь еще куча дел:  вырастить Мальчишку, отдать все должное своим родителям, помочь крохотным отказникам и тяжело больным детям и еще много много – Любить – беспричинно и в ореоле торжества. Ты уж его попроси, пожалуйста, чтобы оставил  меня здесь еще долго. Пока это мир еще держится на плечах Ангелов и Любви – ничего не страшно.

Целую тебя,

Твоя Королевна.

У меня   глубокая  депрессия – по самому горлу коркой. Здесь нет слез. Здесь нечто другое.Но не в этом суть.
Только один человек из всего моего   (со)существования действительно  способен сделать что-то такое, от чего я выпрямляюсь по высоте: мы с ней не-только  пьем, но и разговариваем  полными диалогами.Т.е.:  Она меня не-только  слушает – она мне имеет что  сказать в ответ. И,что самое важное - она мне полностью  верит, в каждом слове. И не называет мое состояние хуйней.

У меня возникает интерес:  а "о чем"  тогда все остальные - из моего окружения?!.
Я не-задаю вопросов.

В чем  - Бог?.

Неужели, в расписных залах церквей, что восстают среди грохота улиц? Там, в золоте  тающих свечей и полу-тонов обитает некая мощь, охватывающая каждый из миров (Душа – целый мир). Мы, изнеможденные ходом  времени и опустошенные условностями – покорно склоняем головы в едином темпе, сыпим монеты, подчиняясь прейскурантам и, согласно обряду – зажигаем свечу. Стоим – творим момент искренности перед  святыми ликами – распахиваем (ли?) всю совесть. Едкая на ощупь  дымка, томный голос на заднем плане и вязь тяжелого  органа – насыщают нас спокойствием: « Я была у тебя, Бог. Заплатила денег, низко поклонилась и много раз покрестилась. Теперь все будет хорошо.». Бог – в церкви. Там он живет и там же мы,  вместе  с ним (сквозь контуры писания) - находим высшие назначения всему: ходу ли времени, опустошению ли от условностей.

А быть может, весь Бог -  в толстой, священной  книге плотного переплета? Как надо жить – давно уже написано прямой строкой. Проживешь так – будет тебе спокойная, бесстрашная  смерть.

Или, Бог – в ночной молитве на краю постели? Когда вся суета стихает и Солнце ложится спать – мы вступаем с ним  в монологи: мы способны откровенничать. И эта откровенность  – все наше прощение за (не) сделанные погрешности в миру: покаялся – и можно жить дальше – ведь он все простит.

 Нет. Бог – в окружающей нас плотности бытия : в синеве неба,  поцелуе,  тихих войнах, горящих горизонтах, масштабных бедствиях, танце, прогулке, невинных смертях. Бог – есть сам Мир. Этот мир переполнен слепой верой в то, что все абсолютно не-просто так и на все есть высший смысл. Что, если ты избежал крушения самолета – тебя спас Бог – уберег, для каких-то очень важных дел. Если болезнь захватила твое тело – тебя наказал Бог, или – дал возможность задуматься о том или ином. Если умирает близкий человек  - Бог решил забрать его к себе. Зачем?! Все формулируется лишь в образность (подобие) -  мысли. Весь Бог – растушеванность, не-подчиняющаяся конкретике. Мы ничего не-знаем о нем, но всецело – доверяем(ся).

У моего Ангела в эти минуты медленно умирает маленькая дочка. Где – Бог? Скажите: «В высшем смысле». В чем, нахрен, высота смысла, если эта маленькая Душа не-успела еще толком пожить?!. За кого она искупляет грехи и зачем Бог уводит за руку сейчас две Жизни – одна из которых будет жить в его царстве (зацелованная?), а другая – останется ходить по земле с вечно надорванным Сердцем?.

«Если б он мне сказал: «Ася, я Вас люблю, наша встреча — чудо вселенной. Но если Вы умрете, я не подумаю о самоубийстве, и, может быть, под конец моей жизни — Ваш образ во мне сильно погаснет. Идя за Вашим гробом, я буду видеть, как солнце играет в лужах, и радоваться, что не я умер, а другой. И может быть, редко... может быть никогда — не приду на Вашу могилу».
Я бы ответила: «Сердечко! Ваша любовь мне — достаточна!».
Я так люблю жизнь, что знаю: кто больше: Ася — или жизнь? — Жизнь. Это — единственный случай, когда я не отвечу «Ася». Я люблю этот мир, для которого ты меня позабудешь — больше души своей!

Итог.
Это — итог двадцатилетней жизни: что такое любовь? Все? — нет; часть жизни. Я дня не могу прожить без любви, но я ни за что не скажу: любовь — все, иного нет смысла. Есть смысл. Есть масса смыслов. Солнце. Собака. Вино. Путешествия. Одиночество. Игра. Философия.»
                                                                                                                                                Дым, дым и дым. А.Ц.