lampampushka

2009.

1 новое сообщение. «Танечка, Вы поедете со мной в Питер – в конце февраля?»

Ледяной ветер застывает в бездвижном воздухе и крошится на кожные покровы кристалликами. Я, безудержно вцепившись в руку Кати и  склоняясь через нее – оттаявшими ресницами ловлю в окне Питерское солнце. Катя награждает меня нежным взглядом и смущенно, - будто в первый раз – целует по линии скул, которые я ей подношу Я, с солнцем на ресницах  - вся юность. Катя, в тончайшем смущении и топленом взгляде – переливается вне возрастов.

Тесная улица пяти углов. В этом сером, старинном многоуголье, кишащем барами, магазинами и неторопливостью замерзших прохожих – находим наш адрес. Воздух-напряжен и свеж. Утренняя тишина скользит по прямоугольным  ступенькам, тонкие занавески цвета талого заката, замерев, приветствуют нас.

Третий этаж. Комната заполнена белым, рассеянным светом, который забивается по углам, двигается по высокому подоконнику и стелется по пышной кровати. В комнате живет большое, продолговатой формы зеркало в витиеватой оправе, расположенное в наклоне. Катя ловит меня в перемещении и тонким движением руки проводит по ровности спины. Я прижимаюсь ладонями к ее лопаткам, дыхание многозначительно скользит по траекториям шеи, направляясь к подбородку. Это зеркало первое, что запомнило нас.

 - Катя… - еле слышно говорю я. – Питер нам не простит..

Рот наполнен ее обрывным  дыханием.

И Питер не ждал: а восставал через густую метель, укутываясь  в пушистый воротник. Истинно нерасторопную породу Питерцев  не испугать даже щипающимся морозом. Правда, руки они берегут – прикурить мне так и не дали за то долгое время, пока Катя, по плечам беспомощно осыпанная снежной мишурой – ловила машину.

Милый Питер, ты помнишь нас? Счастливых, смущенных и заледенелых? Нас: пробирающихся через твои глубокие перины снега: меня, в дыму соболиного меха и без шапки, за что Катя так нежно ругает меня: «Глупая девчонка!», меня, не жалеющую  ресниц и губ – в твою сторону; Катеньку, взахлеб бегущую  (вперед меня-убегающую) по тесному мосту набережной – к тонкой твоей вене-Неве, где лед, как стройные швы – расползается и разверзается, сглатывая  целые судна: «Катя, не нужно на лед! Смотрите: здесь, наверное, целый ледокол утонул!» – по Неве-узкий разрыв, олицетворяющий жизнь-в смерти;  звонкую Катеньку, резким, точным силуэтом выгравированную по бескрайней ширине сонной  Невы, куда она все-таки сбежала от меня, по всем спускам просыпая  из переполненной груди восторг. Катя – водная стихия.

Вот мы в Русском музее, где Катя, во внутреннем отсутствии (при полном-присутствии) ведет меня по тайнам символов.

Царский Эрмитаж, куда Катя, с ужасом пересчитав льдинки на моем проборе - мгновенно затаскивает меня. Там: густота  золота и поднебесье потолков, томность коридоров, помнящих шаги холеных фрейлин и пышных императриц; зазеркалье тонких окон, у которых скользящим зрачком - останавливаешься; там бессмертная символика  Гениев повествующее  застыла в росписи стен; одинокий, матовый  трон, в котором вершились судьбы и творилась история. Богатый  Эрмитаж, где Рембрандт навсегда пленяет меня своей невообразимой тональностью красок. Торжественный Эрмитаж, посреди которого мы с Катей проливаемся негой: из души – в душу, хрупким взаимообменом. Устав  и ослепнув,  мы  сидим напротив длинного окна в одной из зал, за которым  бушует стойкий и непоколебимый Питер. За беспощадной метелью виднеется точеное адмиралтейство.

Вьюга улеглась. По разноцветному Невскому проспекту мы оставляем свои следы. Питер, запомни же нас: влюбленных и хрупких!

Поистине царский Александрийский театр, в котором очаровательный Ревизор собирает  подачки, где тает рука в руке. Пышные царские ложи пустуют и помнят.

Комната 305. За ее дверью остаются все страхи и разочарования наших с Катей миров, после двери которой мы разговариваем о чувственности  пышным целованием, умалчиваем свои истории  из руки – в руку, частотой дыхания проникаем в Сердечные структуры. Четыре стены, в которых нежность  движется витиевато,  как сигаретный дым,  и глубокое прямоугольное зеркало заключают нас в крепкие объятия.  

Белая занавеска одернута, продолговатое окно врезается в каменное здание напротив. Холодный кристаллизированный  пух медленно опускается на карниз. Вечереет.

Рождается  насыщенно-матовая, плетеная, новая -  история Любви.

В то время, пока город суетится и сомневается, открывает Сердца и боится – моя мама, впервые за 4 года -  вышла на улицу.

Она стоит на синем крыльце и смущенно говорит:

 - Завидую я тебе. Ты можешь гулять  по городу. Как я мечтаю просто пройтись по улице. Просто – погулять.